Сура 74: Аль-Муддассир (Завернувшийся). Аяты 18—25

Перевод

18. Ведь он всё обдумал и предусмотрел.
19. Да сгинет он! Как же он рассчитывал?!
20. Да сгинет он еще раз! Как же он рассчитывал?!
21. Потом он огляделся,
22. затем нахмурился и посмотрел сердито,
23. потом надменно отвернулся
24. и сказал: «Это (то есть Коран) не что иное, как пересказанное колдовство.
25. Это всего-навсего людские речи».

Тафсир

Комментарий

В этой группе аятов продолжается рассказ о Валиде ибн Мугайре Махзуми, которому Всемогущий Господь даровал несметные богатства и многочисленных сыновей и который вместо благодарности выступил против Святого Пророка ислама (да благословит Аллах его и род его!), стараясь подлостью и хитростью посеять сомнение в истинности его посланнической миссии и самого Священного Корана.

Размышления, несомненно, полезны, но при условии, что они идут в русле истинных ценностей. Порой один час размышлений дает больше, чем исполнение обрядов поклонения Всевышнему в течение целого года, поскольку этот час может коренным образом изменить судьбу человека. Но если мысли человека проникнуты безбожием, развратом и пороком, то они, безусловно, предосудительны. А именно такие мысли и бродили в голове Мугайры. Арабская глагольная форма каддара подразумевает в данном контексте, что он замышлял недоброе.

Аяты 19 и 20 гласят: «Да сгинет он! Как же он рассчитывал?! Да сгинет он еще раз! Как же он рассчитывал?!»

Излагая обстоятельства ниспослания этих аятов, комментаторы утверждают, что Мугайра намеревался объединить всех враждебно настроенных к Святому Пророку (да благословит Аллах его и род его!) многобожников, с тем чтобы совместными усилиями оклеветать его. Когда кто-то предложил назвать Святого Пророка (да благословит Аллах его и род его!) поэтом, Мугайра не согласился. Он также отверг варианты с «прорицателем» и «одержимым». Наконец, все сошлись на «колдуне». При этом Мугайра ошибочно полагал, что колдуны способны разъединять друзей и сводить вместе бывших противников. Именно такая ситуация, по его мнению, сложилась с появлением ислама и Священного Корана. Он стал размышлять и, как сказано в аяте 18, «все обдумал и предусмотрел». Многие из язычников выдвигали свои предложения, но именно Мугайра продумал замысел и сделал окончательный выбор. Повторение одного и того же выражения в аятах 19 и 20 указывает на то, что он был злобным интриганом и мастером неожиданных ходов.

Теперь обратимся к аятам 21—25, смысл которых можно изложить так: «Потом он огляделся вокруг , чтобы убедиться в состоятельности своих доводов, нахмурился и посмотрел сердито , будто чувствуя отвращение, а затем надменно отвернулся от истины и произнес: „Это то есть Коран не что иное, как завлекательное колдовство, дошедшее от наших предков. Это всего-навсего людские речи , а не Небесное Откровение“».

Таким образом, тщательно продумав свой сатанинский замысел, направленный против Священного Корана, он, сам того не понимая, произнес слова, которые свели на нет все хитроумные построения этого выдающегося деятеля эпохи невежества (джахилии) и языческих верований и фактически послужили восхвалением Корана, признавая его неведомую доселе привлекательность для людских сердец. По его мнению, Священный Коран содержал магические формулы, околдовывавшие сердца. На самом же деле Священный Коран не имеет ничего общего с ухищрениями колдунов и магов, просто его логика, ритм и точность выражений ясно свидетельствуют о том, что это — Откровение Всеведущего Господа, очаровывающее человека своей красотой и последовательностью изложения.

Слово йу’сару (здесь: ‘пересказанное’) содержит в себе косвенный намек на отголоски старинных легенд. Но некоторые комментаторы полагают, что оно является однокоренным по отношению к исар (‘признать превосходство’). Если исходить из первого значения, то Мугайра говорит о схожести Корана с древними преданиями, а если из второго, то он признает, что магия — это нечто такое, что трогает сердца людей своей красотой и обаянием, чем и объясняется ее особая привлекательность.

Отметим,

что

рассматриваемый

аят

служит

косвенным

признанием неподражаемости Священного Корана, поскольку он не имеет ни малейшего сходства с теми чудесами, которые творили маги и чародеи. Язык этой Книги преисполнен благородства и духовности и обладает невероятной притягательностью. Если бы, как утверждал Мугайра, Коран был творением человеческого ума, то и другие люди могли бы создать нечто подобное. Более того, сам Коран неоднократно предлагает людям попытаться сделать это. Но никто из его упрямых ниспровергателей, прекрасно владевших арабским языком, так и не смог сочинить хоть что-либо подобное, что могло бы встать вровень со Священной Книгой. Истинное чудо Корана — в его неподражаемости.